Медея Театр А (Москва) и театр Аттис (Афины)
Биография
Новости
В театре
В кино
Книги
Аудио и видео
Интервью
Статьи
Фотографии
Гостевая
English / Theatre
Авторы
  К списку статей о спектакле "Медея"

"Независимая газета",
24 апреля 1996 года

Трагедия предательства

Алла Демидова сыграет Медею в Москве только однажды, 29 апреля


Рефлексия

- Алла Сергеевна, не так давно ваша "Медея" была впервые сыграна в Афинах. Где в ближайшее время будут играть спектакль?

- Самое ближайшее – это 29 апреля на чеховском фестивале в Театре имени Пушкина. Потом, может быть, я его повезу в Екатеринбург, летом он приглашен на Международный фестиваль в Барселону. А в октябре Терзопулос готовит у себя в театре такой репертуар: наш "Квартет", "Медея" и "Прометей".

- Вообще-то нормально, когда выпускается спектакль, играется 10 раз, а потом – большой перерыв?

- Нормально для Запада. Все зависит от контрактов, особенно когда звезд собирают на 10 спектаклей. Они отыгрывают, а потом продюсер или агент ищет другую щель, когда можно их снова собрать.

- Терзопулос сам выступает продюсером своих спектаклей или нет?

- В основном, да. Но у него нет коммерческих гастролей. Он ездит на фестивали. Вот сейчас, например, повез своего "Прометея" в Боготу, где собрались и Стрелер, и Васильев на довольно большой фестиваль. Если позволяют время и какие-то условия, то он может несколько спектаклей сыграть, предположим, вокруг этого города.

- Как же он существует, простите за нескромный вопрос?

Theodoros Terzopoulos

Теодор Терзопулос
Фото Johanna Weber

- В Афинах у Терзопулоса один из немногих частных театров. В отличие от всех остальных, которые набирают актеров на спектакль, у него – труппа. Не так уж много, но человек, наверное, десять наберется. Но все равно, каждый месяц – зарплата, страховка, плата за помещение. У него так в общей сложности около 20 тысяч долларов в месяц уходит на это. А зал у него небольшой – на 250 человек. Надо знать греков, они раскачиваются медленно. Они все ждали "Медею", но все равно на первых двух спектаклях было несколько свободных кресел, и я понимала, что это нормально. К концу же стояла толпа на улице. Но половина зала – друзья, Терзопулос не берет с них денег. К нему ходит творческая интеллигенция. Они друг друга знают, приходят к Теодоросу как в гости. Он существует довольно-таки трудно и, например, на наш спектакль мы не могли найти спонсоров. Я сделала здесь костюмы. Мне немножко помог Бенджамен Бранс, который иногда дает деньги на кино, он живет в Англии, - это брат моей приятельницы. Чисто по-дружески дал деньги на костюмы, потому что понимал, что у меня их нет. Да и Алла Коженкова с меня мало взяла, по-божески. Сценографию делал молодой его друг Гермолос Хондолиди. Это его первая работа, и ему важно было сделать ее хорошо, и он тоже вложил свои деньги. К сожалению, его оформление мы не сможем привезти сюда… Вообще, тут интересное соединение: Хайнер Мюллер, режиссер Терзопулос, я играю, а спектакль мы посвящаем Параджанову. Оформление немножко аукается с авангардом 30-х годов, с Татлиным, поэтому, кто бы ни приходил на спектакль, все сразу говорят: "О, русские, русские, что-то русское".

- У нас не сложилось школы древнегреческой трагедии. Нет у нас и традиции игры Хайнера Мюллера. Я думаю: если бы вы не встретились с Терзопулосом, то у нас вообще Хайнер Мюллер не возник на сцене?

- Нет, он, наверное, все-таки просочился бы, потому что действительно достаточно известен. И на всех фестивалях играется. Но, мне кажется, время его уходит. Это не значит, что он потом не вернется, но его слишком отыграли. И когда я играю Хайнера Мюллера, а потом у меня два монолога еврипидовских, я думаю: насколько легче играть Еврипида. Не потому, что Мюллер такой сложный, а потому, что чище чувства, чище намерения у Еврипида. Правда, и перевод, конечно, Анненского. Когда плывешь по этим ритмам, то испытываешь внутреннее эстетическое наслаждение. А Хайнер Мюллер у меня в переводе Венгеровой. Она очень хорошо перевела, в смысле – очень точно, но там нет внутреннего ритма, как при столкновении с высокой поэзией.

- А почему Терзопулос ставит Мюллера?

- Терзопулос с ним работал в "Берлинер Ансамбль", он учился и проходил стажировку, когда там был Мюллер. И Терзопулос поставил, по-моему, все его пьесы. И я как раз говорила Теодоросу, что эстетика Мюллера, когда все играется на черном дворе, где свалка, уже отошла.

- Вы видели "Медею" Любимова?

- Видела. И понимаю ваш вопрос. Мне не хочется оценивать эту работу, достаточно того, что я отказалась от нее изначально, поэтому оценивать ее не буду.

- А ваши отношения с Любимовым, они каковы сейчас? Условно говоря, он может предложить вам роль в новой своей постановке? И можете ли вы ему просто позвонить и позвать его на свой спектакль без того, чтобы не преступить какой-то барьер?

- Да, мне кажется, могу, только я думаю, что он не пойдет на мой спектакль. А я, наверное, не пойду пока работать туда. Я уже в том возрасте, когда мне просто играть в театре неинтересно. И быть просто актрисой, которая выполняет как бы чужую волю мне тоже неинтересно. Я вообще думаю, что мне перестал быть интересен театр изнутри. Мне гораздо интереснее на него смотреть из зрительного зала…

- А вы в кино сейчас играете?

- Не играю. Я в таком возрасте, когда хороших ролей не бывает, а мамушек, тетушек, бабушек и так далее, которых мне предлагают играть, неинтересно. Даже от сериала "Королева Марго", где была роль Екатерины Медичи, я отказалась. Мне неинтересно играть в такие игры. Наверное, слишком была избалована хорошими ролями. Может быть, по молодости я бы бухнулась в этот омут, омут незнания, но сейчас слишком хорошо знаешь результат, чтобы себя обманывать. А сил и здоровья не так уж много.

- Но у вас жизнь как-то распланирована вперед?

- Я очень не люблю планировать свою жизнь. Я вообще человек мистический. И стараюсь не вмешиваться в свою судьбу. Это абсолютно искренне. Планировать, когда не знаешь, какой кирпич завтра свалится на твою голову? Тем не менее я человек долга, может быть, это как раз Таганка… Нет, думаю, это по рождению. То, что должно, что я могу сегодня, я выполняю, хочу или не хочу.

- Я понимаю, что вопрос несколько нескромный, но знакомство с Терзопулосом было выгодно только вам, или Терзопулосу тоже что-то дало это знакомство с русской школой?

- Я не буду нескромной, потому что буду цитировать Терзопулоса. Он во всех интервью говорит, что встреча со мной, как с астероидом или метеоритом, повернула его ось, его интерес в другую сторону в театре. С Терзопулосом трудно работать, но интересно. Если бы этого не было, я бы с ним не работала. Я знаю достоинства и недостатки его. Как-то я его спросила: "Теодор, мне кажется, что эта тряпка – кич, мне кажется, что это нехорошо". Он взорвался, стал на меня кричать. А я встала в позу, уже имея опыт. Мне казалось, что я стою, как Элеонора Дузе, и молча, совершенно каменная, выслушала все. А потом сказала: "Теодор, я работаю в театре больше, чем ты, и в театре, может быть, понимаю больше, чем ты. Я прошла через очень хороших режиссеров: Любимова, Эфроса, с Антуаном Витезом мы работали года два (что работа не появилась, это неважно). Поэтому я знаю, что в театре хорошо, что плохо. В данном случае мне нужен твой третий глаз. Поэтому давай жить мирно". Он это понял. И поэтому в дальнейшем мы работали по-товарищески. А, например, с Любимовым я не могла так работать, потому что Любимов… Это как родители и дети. Мама до сих пор ко мне относится, как к маленькому ребенку. Любимов думает, что я еще студентка. Как-то сидели мы в Афинах, перед тем как отказаться мне от "Медеи". Меня уже насторожили макет и костюмы – это Чечня, современные аллюзии. Я попробовала ему что-то говорить о Медее, о том, что она не убивает своих детей, что для меня важно, что она их не убивает, а отдает Солнцу, деду. У Еврипида в одном монологе сказано: "узнаете вы жизнь другую". Она постоянно об этом говорит. Любимов резко сказал: "Алла, неужели вы думаете, что я буду говорить с вами о каких-то философских вопросах?" У меня был друг, хороший, домашний – Мераб Мамардашвили, один из крупных философов, у меня друг – Юра Осипян, вице-президент Международной ассоциации физиков, академик. Я могу с ними говорить, а с Любимовым не могу – перед ним я студентка.

- А у Терзопулоса в "Медее" нет никакой связи с реальной жизнью? На репетициях он не говорил о Боснии, о Европе, о мире – для него это не имеет значения?

- Нет, это имеет значение, но мы говорим об этом, когда сидим после спектакля в какой-нибудь таверне.

- О "Медее". Вы сказали, что она не убивает детей. Почему тогда Ясон так переживает?

- Потому что Ясон их тоже не увидит. Видите ли, мы подходим все время с нашими мерками, а в древнегреческой трагедии по-другому относились к смерти. То, что она их не убивает, для меня однозначно.

- Она их не закалывает?

- У Еврипида этого нет. Это было у Охлопкова – красный чулок во всю сцену. Но у Еврипида этого нет.

- В чем же трагедия тогда?

- Трагедия в предательстве. Когда я ехала играть к Терзопулосу, моя приятельница говорила: "Ты с ума сошла – убивать детей!" У нее дети, у меня, правда, нет детей, но я все равно не стала бы играть это. Для меня трагедия – в предательстве. Она предала отца, родину, брата, которого просто убила. Любое зло порождает зло, зло аукается ей вдвойне. И она это понимает. Медея не осуждает Ясона за его предательство, она осуждает себя за то, давнее, свое. И кстати, когда я играю, я не могу выговорить это слово – "предательство". Потом я со многими говорила о манере древнегреческих актеров – греки это больше знают, потому что они как бы в этом копаются, - и там есть такое, когда слова не договариваются или не могут выговориться. И вот единственное слово, на котором я спотыкаюсь и не могу выговорить его: "при-при-да-тельство моей отчизной стало…" Она понимает, что предательство, которое Медея совершила раньше, вернулось к ней в десятикратном размере. Ясон ни при чем, все – боги. Значит, она должна искупить это, должна себя наказать. И – наказывает себя: от себя отталкивает детей. Тут должно быть слово – отринивает, отбрасывает, я не знаю. Она их никогда не увидит. Она их отдает Солнцу, отдает их в другую жизнь.

- А вы не говорили об этом с Терзопулосом: "Слово о полку Игореве" было бы странно ставить в переложении француза, зачем же нынешнему греку такой посредник – Хайнер Мюллер?

- Может, это была наша ошибка. Но у Еврипида слишком громоздкая пьеса, там нужны хоры и другие исполнители. У нас на это не было ни возможностей, ни денег, ни времени. Мы взяли Хайнера Мюллера, где все те же идеи выражены просто другими словами, и включили два монолога Еврипида, чтобы столкнулись эти две реальности. У Мюллера монолог, обращенный к Ясону, очень агрессивно-определенный, там только ревность, а для меня это было совершенно неважно. Я стараюсь не лукавить в своей жизни и играть то, что мне интересно, а мне совершенно не интересно играть про ревность. А вот про предательство, - да, я считаю, что это самый основной грех в нашей жизни. Оно случается на любых уровнях, бывает даже по отношению к самому себе. Я думаю, что это грех основательный. Древнегреческие трагедии живут, потому что в них надо искать корни наших болезней, болезней, которые разматывают психоаналитики.

- Было бы странно, если бы я вас не спросил теперь: а вы себя предавали когда-то?

- Да… Да… Да. У меня было очень такое… главное предательство в детстве. Не то, что я не хочу рассказывать, а просто скучно и неинтересно, но это явилось основным комплексом в моей жизни. Я это очень хорошо чувствую.

Григорий Заславский


  К списку статей о спектакле "Медея"


  



Биография| Новости| В театре| В кино
Книги| Аудио и видео| Интервью| Статьи и ...
Портреты| Гостевая| Авторы
Интересные ссылки
© 2004-2017 Copyright  Администратор сайта