К списку интервью

Газета "Россия"
28 сентября - 4 октября 2006 г.

Алла Демидова:
Играть надо для Диониса

Алла Демидова - одна из самых известных русских актрис, но театром и несколькими выдающимися киноролями ее деятельность отнюдь не ограничивается. Она - автор одной из самых тонких и проницательных литературоведческих работ о "Поэме без героя" Ахматовой. Исполнитель прославленных поэтических концертных программ, которые регулярно собирают лучшие залы Москвы и провинции. Символ интеллектуальной честности и благородной сдержанности. В общем, один из ориентиров, на которые можно оглядываться в тусклые и бессмысленные времена. Демидова это знает и относится к этому статусу с трезвой иронией.

Алла Демидова Фото Валерия Плотникова Источник фото: буклет Неи Зоркой "Алла Демидова"

- Вы поучаствовали сейчас в фильме об императрице Марии Федоровне. Она вам интересна по-человечески или это обычная работа по предложению канала?

- Я могу себе позволить работать только тогда, когда мне это интересно, потому что в принципе работать не люблю. И мне странны люди, заявляющие, что им нравится ситуация постоянной занятости. Работа - это трудно. Я люблю сидеть дома, ездить в гости, читать, думать - а работаю тогда, когда это мне интересно. Мария Федоровна - одна из самых интересных женщин в русской истории, и то, что прах ее перенесли в Россию, - выполнение ее завещания, о котором она говорила перед самой смертью: "Хочу лежать рядом с Сашей". Она действительно любила мужа - ситуация не столь частая в мировой истории, где подобные межгосударственные браки сплошь и рядом заключались либо заочно, либо насильственно. Эта взаимная любовь тем удивительнее, что ее предназначали другому сыну Александра Второго. Но он умер, и в нее влюбился Александр - царь, которому в общественном мнении везло не особенно. А человек он был, судя по всему, порядочный и как минимум неглупый. В общем, принцесса Дагмара и Александр Третий - одна из самых обаятельных пар в русской истории. И это ее поразительное пребывание в Ялте в начале Гражданской, когда она прятала то белых от красных, то красных от белых...

- Вы планируете новые поэтические вечера?

- Ближайший будет в Петербурге в начале следующего года. Я люблю читать стихи со сцены, но делаю это не столько для зрителя, сколько для себя... или, как играли в греческом театре, для какого-то верховного слушателя. Грек играл не для зрителя, а для Диониса. Я не стараюсь завоевать зал. Раньше пыталась вообразить себе абстрактного слушателя, обращалась к нему, направляла поток энергии в его сторону - теперь уже не нуждаюсь в этом. Все, что делается для зрителя, только в расчете на него, - обычно недотягивает до настоящей игры.

- Вы никогда не пользуетесь микрофоном...

- Даже на стадионе в Греции.

- Кто ставил вам голос?

- Это долгий процесс, я и сейчас прохожу мастер-классы - то у Терзопулоса, то у японских актеров. Японская манера подачи текста - скажем, в театре Кабуки - чрезвычайно интересна, особенно в сочетании с другими, неяпонскими текстами, с русской драматургией в частности. Но это и опасная вещь - может кончиться раком горла. Мне интересны идеи Васильева, подача стиха в его пушкинских постановках или, допустим, в "Илиаде", где сочетается декламация греческих гекзаметров и движение в технике у-шу... Правда, как и в большинстве театральных традиций, сам Васильев интереснее своей школы.

- Есть у вас особенно радостные воспоминания, на которых вы можете отдохнуть душой? Или они, наоборот, вас угнетают - "тот страждет высшей мукой, кто радостные помнит времена..."?

- Я не тащу за собой свое прошлое. Оно уже где-то отдельно от меня. Воспоминаниям я предаюсь исключительно по просьбам корреспондентов, интересующихся, как я стала актрисой.

- Кстати об этом: считается, что актеру полезно гуманитарное образование. Каково вам с техническим?

- Не назвала бы его техническим. Экономический факультет МГУ - это только кажется, что он связан с математикой, точным учетом... Политэкономия - даже советская - это наука о динамике общества. О циклах его развития. О механизмах перемен. В этом смысле политэкономия дала мне очень многое.

- Например?

- Например - четкое и совершенно антимарксистское понимание, что великие общественные сдвиги происходят не по экономическим или производственным, а по иррациональным причинам. И не зависят ни от материальных причин, ни от человеческой воли.

- Вот новый парадокс: идет стабильность, жизнь улучшается или по крайней мере успокаивается... Откуда же эта усиливающаяся тошнота?

- Вероятно, нас накрывает волной сильного разочарования. Мы избавились от своего советского дуболомства, но вместо него набрали худшего, что есть в Европе, и теперь вместо тупости и пошлости советской страдаем от западной. Мы усвоили от Запада только самое отвратительное и вдобавок все это помножено на родную, никуда не девающуюся агрессию, дикую тягу к доминированию - в разобщенной стране она естественна, а разобщенность происходит от того, что нет общего для всех закона. Самоутверждаться стремится каждый, достаточно поездить по Москве один день за рулем. Я вожу машину с шестьдесят девятого и отлично понимаю все про человека по манере его вождения. Люди вообще прозрачны, как говорил мой друг физик Юрий Осипян... Вся Москва занята бешеным самоутверждением - всюду локти, локти. Когда в свое время начались банкеты и презентации, я эти локти почувствовала с особенной остротой: люди ели и одновременно держали оборону. Нечто подобное наблюдаем мы и сейчас, в масштабе страны.

- А нет ли у вас ощущения, что советский проект - утопический, насильственный, какой угодно - все-таки был ориентирован на сверхчеловека, на сверхъестественное усилие? А сегодня мы топчемся на гноище, проваливаемся в человека, ничего от него не требуем... Потакаем худшему в нем, иначе говоря...

- Ну на сверхчеловека был ориентирован и фашизм. И ницшеанство. Но вот что интересно - поздний Ницше, уже на грани безумия, от сверхчеловечности отошел. Отказался от идей мести, власти, всепобеждающей воли - его опять стали привлекать милосердие, сострадание... Раскаяние... Может быть, уже заглядывая в бездну, он понял, чем сверхчеловечность реально грозит. Вот это устремление к точке НАД человеком - оно русской культуре не очень свойственно, она как-то все больше двигалась вглубь. И вместо культа сильной личности формировала культ слабой - сомневающейся, кающейся... Не думаю, что советский проект, как вы его называете, был здесь органичен.

- Ну а как же Цветаева, столь любимая вами и часто исполняемая? Вечный порыв вверх, к своему гению...

- Ну а как же Ахматова, любимая мной не меньше? У меня нет однозначных предпочтений. Читая записные книжки Цветаевой, я всецело на ее стороне. Читая "Поэму без героя", написанную, думается мне, не без цветаевского влияния, - я больше люблю ахматовское понимание поэзии и ее позицию, куда менее демонстративную. В любом случае не думаю, что установка на сверхчеловечность плодотворна в чем-либо, кроме искусства. Перенос законов искусства на жизнь - это уже серьезный риск и почти всегда насилие.

- Семидесятые породили тип "умняги", умной, самодостаточной женщины - о таких много писала Наталья Рязанцева, снимала Муратова... А девяностые, нулевые - дали какой-нибудь женский тип?

- Как ни странно, нет. Это доказывает, что перемены были достаточно поверхностны. Все женские типы - в рамках прежней классификации. Есть богачки, покупающие любовников, есть и прежние "умняги", есть корыстные хищницы - все самовоспроизвелось. "Бизнес-леди" на редкость неинтересны.

- Вот вы сыграли у Муратовой в "Настройщике". Картина блестящая, кто бы спорил. Почему же прежние фильмы Муратовой дружно принимали в штыки, а эта всех так умилила?

- Честно скажу, что в этом есть заслуга моей героини. Муратова предполагала персонажа более карикатурного, провинциального, со смешной прической... А я играла женщину, живущую в соседнем подъезде: у нее были богатые, влиятельные мужья, сама она никогда ничего не делала и как-то умудрилась существовать... порхая по жизни, но сохраняя себя. У меня не было с Муратовой прямых столкновений на картине, если не считать одного спора из-за прически. Я просто, не споря, не противореча, сделала роль так, как хотела.

- Трудно актеру без своего репертуарного театра? Нужен ему этот второй дом?

- Опять-таки и да, и нет: молодому актеру, конечно, желателен. Когда на твоих глазах работает над ролью Смоктуновский - это что-то дает, согласитесь. Репертуарный театр дает возможность проследить динамику долго живущего спектакля: я десять лет играла с Высоцким в "Гамлете". И я видела, как менялась его игра: от страшного надрыва первых спектаклей - к абсолютному внутреннему спокойствию позднего "Гамлета". Иное дело, что спектакль был ему труден чисто физически - непрерывные монологи...

- Почему он и прибегал к допингам, в том числе наркотического свойства.

- Это сейчас преувеличено и не в этом было дело. Я думаю, эта его болезнь, как и предыдущая - пьянство, была ему нужна для другого. Эта зависимость формировала чувство вины. А оно позволяло играть с особенной трагической силой.

- Есть сегодня в Москве репертуарный театр, во главе которого - настоящая личность, режиссер со своими идеями и методом?

- Думаю, остатки. Театры Любимова, Захарова.

- Я думал, вы назовете студию Фоменко. О ней все говорят в первую очередь.

- Фоменко - не тот единоличный диктатор, хозяин театра, о котором вы спрашиваете. Ему повезло - он вовремя сумел опереться на учеников, как бы раствориться в них. Но я не считаю этот театр эталонным: там свои проблемы. Просто подобрался отличный курс, сейчас все они уже взрослые люди... Для кино эти актеры идеальны. Но у меня претензии профессионального свойства: голоса по-настоящему не поставлены, на большой сцене все теряется. У студии Фоменко есть обаяние молодости, непринужденности, домашности - но все это очень камерное.

- Кто-то из современных артистов внушает вам уважение или надежды? У кого есть настоящая техника?

- Техника есть практически у всех, это самое обидное. Стало трудно отличить артиста от имитатора - некую сумму технических приемов набрали все. Но большинство играет "себя в предлагаемых обстоятельствах". А это неинтересно, по-моему. Надо играть дистанцию по отношению к герою - умение увидеть его со стороны, целиком, отстраниться что ли... То ли у людей не хватает опыта, то ли - элементарно - времени. Это общая беда, так что имен называть не буду.

- Вы всегда отлично держите себя в руках и этим известны - а вообще нервность полезна актеру? Или мешает, как и писателю, и режиссеру?

- Я думаю, очень полезна. Нервность - это же эмоциональная подвижность, актеру надо бросаться в крайности, стремительно переходить от слез к смеху - а для того нужна "размотанная", размягченная психика. Что часто доводит до сумасшествия, но с ума сходят и абсолютно спокойные люди. Вовсе безэмоциональные. Нервозность - еще не самая большая плата за талант.

- Вас трудно узнать на улице. Вы этому рады или, напротив, огорчены?

- Да, я сильно меняюсь даже в зависимости от настроения. Сегодня одно, завтра другое - соответственно и другое лицо. Один покойный критик - еще была критика! - писал, что мое лицо, как холст: что захочешь, то и нарисуешь. Я живу в этом доме давно, часто прохожу мимо консьержки - и она никогда не узнает меня! Только спрашивает: вы к кому? К Демидовой? Она дома... Один раз я не выдержала: почему вы не узнаете меня?! Ведь я узнала бы вас из тысячи! Она в ответ сказала, что я очень сильно меняюсь, и я восприняла это как серьезный комплимент.

- Ладно, напоследок вечный вопрос: трудности закаляют или сушат, убивают, отнимают силы?

- Знаете, Смоктуновскому, вероятно, мешали - это слабо сказано - нечеловеческие трудности первых тридцати лет его жизни. Война, плен, побег, скитания, ночевки на чердаках, смена театров... Но это как-то в нем откладывалось и в конце концов сдетонировало. Скажем так: таланту все на пользу, в том числе и испытания. Бездари ничто не поможет, в том числе и удача.

Беседовал Дмитрий БЫКОВ

Предыдущее интервью

Следующее интервью

  К списку интервью